“Другая Россия” в отсутствии благородства словесной осанки

“Писатель и общественный деятель” на всем протяжении нашего новейшего времени, член многочисленных высоких комиссий Мариэтта Чудакова в открытом письме сопредседателю Всероссийского гражданского конгресса Георгию Сатарову (“Новая:”, ?51) высказалась против приглашения им к участию в конференции “Другая Россия ” партии Эдуарда Лимонова, анпиловской “Трудовой России” и Авангарда красной молодежи.

Иронично цитируя своего многолетнего соратника по демократическому движению (есть, мол, указание “выдавить” из конференции “либералов”, чтобы легче было представить её “сборищем “фашистов и маргиналов”) автор письма вопрошает: “Так что Вы мне предлагаете, Георгий Александрович? Разбавлять своим присутствием фашистов и сталинистов, которых сами же туда и напустили?” И в какой же роли была бы я на одной с ними конференции?

Похоже, именно вопрос о своей роли, о том, как она будет смотреться, является для г-жи Чудаковой главенствующим. Он не позволяет ей оценить решающий, на мой взгляд, аргумент Сатарова: “Власти бояться объединения сил, представляющих весь оппозиционный спектр”.

Между тем, этот аргумент подтвержден уникальным даже в условиях нашей суверенной демократии заявлением помощника президента, что участие в “Другой России” иностранных представителей будет рассматриваться Кремлем как недружественный акт. Путем широкой диалектики Мариэтта Чудакова пытается дезавуировать сатаровский тезис – “Если они боятся: значит, мы на правильном пути”. Не обязательно. Они могут бояться, а путь может быть всё равно неправильным.

Своей диалектикой г-жа Чудакова беззастенчиво им льстит, внушая нам, что ничто человеческое им не чуждо и что, следовательно, в борьбе с ними не всякие альянсы хороши. Гораздо, гораздо важнее (чем заставить их бояться – Ю.Х.) реакция совсем других лиц: – объясняет она. – На нас – да, на нас с Вами, на столицу, где будет проходить конференция, – смотрит Россия, не “другая”, а Россия как таковая, реальная наша с Вами страна. Вы просто не видите, что в ней давно уже миллионы умных, все понимающих и – мало того – неустанно работающих над удержанием демократии в своей стране.

Как результат этой неустанной работы Чудакова ссылается на издаваемые обществом “Мемориал” исторические исследования старшеклассников, о которых некий журналист отозвался, что для него свобода этих авторов сильнее всего сказалась в слоге – какой-то новой грации, в благородстве словесной осанки. “Люди ждут нашего слова – ясного, внятного, объясняющего вчерашнюю, сегодняшнюю и завтрашнюю Россию”, – формулирует задачу момента почитательница благородства во всех его проявлениях.

Но вот в том же номере “Новой газеты” сообщается о бросившемся с десятого этажа дома на Новом Арбате девятнадцатилетнем рядовом Кирилле Григорьеве. Проходя службу в расположенном по соседству Генштабе, он не вынес дедовщины, процветающей под носом руководства армии и государства. Летом практически вся рота разъезжается на работы, с которых командование получает прибыль: Я боюсь, я не могу туда ехать, я пришел к выводу, что лучше умереть, чем вернуться туда.

Предсмертная записка юноши не отличается грацией и благородством словесной осанки, невольно приводя к мысли, что одобрения заслуживает любой путь, способный заставить их бояться. Что люди ждут от демократов не слова, пусть ясного, внятного и объясняющего, а реальной оппозиции, понимая, что с этой властью можно говорить лишь языком прямого действия, которым сегодня, к сожалению, владеют одни лимоновцы и Авангард красной молодежи.

Мариэтта Чудакова не преминула использовать пресловутый антилимоновский козырь, на заре движения выразившийся в скандировании молодыми членами партии: “Сталин, Берия, ГУЛАГ!” При этом она делает вид, будто не понимает, что цитируемая речевка подразумевала конкретных адресатов, провозглашая неизбежность кары для тех, кто разворовывает страну.

Отдельный сюжет открытого письма Г.А. Сатарову представляет анпиловско-сталинская тематика. Чудакова не прощает адресату, что тот пишет об Анпилове как о малом ребенке: “Он просто считает Сталина великим человеком и не хочет признавать его преступлений, кстати – вместе с немалым числом миллионов российских граждан. Это их убеждения. И я, считая себя человеком демократических взглядов, не могу отказывать им в праве на эти убеждения”. Чудакова приводит пример Германии, где недавно угодил в тюрьму человек, в 1989 году утверждавший, что Освенцима не было. Но ведь сама она напоминает, что в Германии существует закон, согласно которому уголовному преследованию подвергается всякий, кто отрицает или преуменьшает тяжесть совершенных нацистами преступлений. Законов о геноциде, осуществлявшемся коммунистами, в России нет, зато здесь запрещается считать человека преступником прежде решения суда (в том числе, и тов. Сталина). Это к вопросу о демонизации анпиловских бабушек. Да и может ли в устах обездоленных людей оскорбить девиз “Вперед – в СССР!”?

В заключение замечу, что вешать на лимоновцев ярлык фашистов писателю и общественному деятелю, хотя бы и даме, вряд ли пристало. Не потому, что для этого существуют более очевидные фигуранты (вспомним ничем нестесненную риторику Владимира Вольфовича!) и не потому, что свою приверженность демократии НБП не раз доказывала делом. А потому, что свойственная власти ярлыковая мишура заслоняет суть проблемы, в сущности, не имеющей альтернативных решений. “Я продолжаю делать ставку на российское общество, пока еще не установлен заново тоталитарный режим, – декларирует Мариэтта Чудакова. – И продолжаю думать, что мы не дадим все-таки его установить”. Природа подобного оптимизма для меня, признаться, не постижима. Тоталитарный режим не установлен именно что пока. Не допустить его есть лишь один способ – объединиться всем тем, кто не приемлет режим. Сделать это вопреки ленинскому тезису, согласно которому, прежде чем объединиться, необходимо размежеваться. Размежеванием оппозиции собственно и жива власть.

Comments are closed