Черновик письма Николая

Куда они девались, неизвестно,—вполне допустимо, что черновик письма Николая к Кавеньяку был попросту уничтожен—только в соответствующих делах Государственного Архива их не оказалось. Тем не менее и того, что осталось, достаточно, чтобы бросить на франко-русские отношения 1848 г. новый свет.

Совсем новым он не будет—легенда о «непримиримом» отношений Николая I к февральской революции и созданной ею республике начала разваливаться уже довольно давно. Уже в книге Ба о происхождении Крымской войны1), вышедшей в Париже в 1912 году, затрагиваются в общих чертах факты, излагаемые в дальнейшем: но французский историк, по понятным соображениям, был весьма «скромен» в своих разоблачениях, это во-первых, а во-вторых, он старался облагородить позицию февральского правительства, перенеся инициативу противоестественного сближения воплощения самодержавного деспотизма с почти социалистической республикой на Николая. Поправку в это внесла уже довольно давно опубликованная жереписка Нессельроде с русским послом в Берлине, Мейендорфом. «Ламартин делает нам большие авансы и здесь их не отвергают», писал канцлер Николая I Мейендорфу 8 мая 1848 г. Мы увидим, что это очень точное и быстрое отражение одного из донесений Киселева, которое должно было нритти в Петербург как раз около этой даты, и что русский министр иностранных дед в этом совершенно частном письме не исказил истины.

А теперь перейдем к самим донесениям. Стоит несколькими выдержками напомнить пролог начинавшейся мировой драмы. Уже 7/19 января, более чем за месяц до начала уличной борьбы в Париже, Киселев сообщает Нессельроде, что «Г. Тьеру (вождь оппозиции в палате Луи Филиппа, тогдашний Милюков) приписывают слова, обнаруживающие его решимость ни перед чем не останавливаться, чтобы причинить правительству столько вреда, сколько он может, и не отступать даже перед мыслью вызвать, как он горорит, революцию 1848 года». Как антантовским дипломатам в Петрограде, перед февралем 1917 года, Государственная дума и Милюков, так и дипломатам января 1848 г. Тьер и парламент казались пупом земли, откуда только и может выйти революция. Но дипломаты 1848 года были несколько проницательнее своих потомков 1917-го, и сквозь парламентские дебаты они уже видели грозную тень «могильщика буржуазии». Две недели спустя (донесение от 24 января—5 февраля), описывая, как «твердое» поведение консервативного большинства парламента в прениях об адресе королю разбило все надежды оппозиции, Киселев заключает: «поддержка, которую они (консерваторы) оказали правительству, была, в сущности, ответом на манифестации и речи тех, кто хотел бы вернуть страну ко временам самых ужасных и самых ненавистных деяний Конвента, приспособив (тактику Конвента) к теперешним идеям коммунизма и других разрушительных сект».

Comments are closed