Демократическая держава

Припевом всей его инструкции является „не спешить". Все, ведь, это еще в. будущем. 6/18 апреля в Петербурге уже отлично видели, что до „единой демократической державы" между Одером и Рейном еще очень далеко, что пока что в Германии такая каша, лучше которой не придумал бы и покойный Германский Союз, а что с другой стороны, как продолжительно будет „время которое история отведет Ламартину, никому неизвестно. Словом, в Петербурге были против формального союза тотчас же, тем более, что это предполагало немедленное признание республиканского правительства, а с этим скабрезным шагом Николай намерен был торопиться всего менее. „Мы не решаем вопроса сразу,— писал Нессельроде,—он остается пока открытым, и будет урегулирован позже, сообразно с интересами и обстоятельствами“. Пока что, Киселев уполномочивался оставаться в Париже и заявить Ламартину, что формальное признание и вопрос о формальном союзе откладывается до окончания работ Учредительного Собрания, которое должно определить будущую политическую форму Франции. Неформальные же разговоры нужно было продолжать в духе инструкции, т.-е. в направлении будущего русско-французского союза против Германии. Только, памятуя воинственность французов и мечтания о рейнской границе, Николай (инструкция, конечно, носила на себе сакраментальное „быть по сему") подчеркивал свое „искреннее желание оставаться в мире со всей вселенной". Конкретным результатом всей истории было, уже нами упоминавшийся, желание Петербурга видеть генерала Удино — дабы убедиться воочию, что черносотенные традиции французской армии и после февраля стоят твердо. Затем в наших документах—ряд пробелов, очень досадных для чисто дипломатической истории момента. Удино в Петербург не поехал—почему, неизвестно. Переговоры с Ламартином порвались по вполне понятной причине: он, как и предвидел сам, перестал быть министром иностранных дел—и должен был терпеливо дожидаться выборов президента, оттянувшихся до конца года,-— как известно, горько разочаровав французского Керенского: он не получил на этих выборах не только восьми, а даже и одного миллиона голосов. Словом, исчезновение со сцены Ламартина понятно безо всяких документов. Если же брать не дипломатическую нить событий, а их внутреннюю политическую связь, то, собственно, пробела нет: следующая страница того, что до нас дошло, открывается новым, и более ярким, этапом по пути сближения французской реакции и царизма.

Comments are closed