Длинный путь

Но это был очень длинный путь,— русские власти, уверенные, что персы ничего серьезного предпринять не посмеют (ведь стоила же чего-нибудь победа Котляревского?)—и не желая в то же время обострять отношений, весьма охотно тянули переговоры, не давая им прийти ни к какому определенному результату. Является вопрос: почему бездействовал лучше всех осведомленный и, несомненно, многое предугадывавший Ермолов? Кажется, не может быть сомнения, что он и тут вел личную политику: революционного настроения в ханствах он, по своей самоуверенности, не видел,—а в победе над войсками Аббаса-Мирзы, по той же самоуверенности, он был твердо уверен; в результате, он не прочь, был от новой войны, которая, сосредоточив в его руках большие военные силы и окружив его ореолом побед действительно дала бы

ему то положение властного проконсула Кавказа, „ Цезаря как иронизировали в Петербурге, о каком он всегда мечтал. Думал ли он использовать это властное положение для целей более далеких и возвышенных,—как в том же Петербурге склонны были бояться,—вопрос до сих пор невыясненный. Кажется, в этом пункте враги переоценивали „Цезаря": хотя в существовании у него сношений с декабристскими кругами, если и не прямо с тайными обществами, едва ли можно сомневаться. Выступить в роли политического деятеля у него едва ли хватило бы инициативы. Но если бы 14 декабря на Сенатской площади победителем остался не Николай Павлович, „временное правительство" нашло бы в честолюбивом генерале одного из преданнейших слуг нового порядка: а при популярности Ермолова в войсках это была не шутка. Не мудрено, что будущий победитель вспомнил о кавказском главнокомандующем накануне решительного дня—и вспомнил с жутким чувством. „Я, виноват, ему менее всех верю", писал Николай Павлович о Ермолове в своем знаменитом письме к Дибичу, начинавшемся словами: „После завтра поутру я или государь, или—без дыхания“.

14 декабря решало сразу судьбу и Ермолова, и войны. Отставка кавказского главнокомандующего J) подразумевалась само собою, раз Николай к вечеру этого дня был государем, а не „без дыхания". Но просто отнять власть у „Сардаря-Ермулу", как называли его кавказские туземцы, считалось слишком рискованным—у Ермолова было еще до сорока тысяч солдат, привыкших его слушаться.

Comments are closed