Две действительные силы

„Уже с давних пор в Европе только две действительные силы, две истинные державы: Революция и Россия", писал Тютчев летом 1848 года. „Они теперь сошлись лицом к лицу и завтра, может быть, схватятся. Между тою и другою не может быть ни договоров, ни сделок. Что для одной жизнь, для другой—смерть". „От исхода борьбы зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества", прибавлял он, явно преувеличивая значение наступавшего кризиса. От исхода борьбы зависела судьба только николаевской России, но для Тютчева — и не для него одного — тогда это была единственная мыслимая Россия: а будущее России для него и его друзей было будущим всего человечества.

То, что Тютчев поэтически „презирал“ под влиянием событий, всколыхнувших всю Европу — холодный и трезвый ум барона Бруннова, этого „начальника штаба по дипломатической части" императора Николая, — вполне отчетливо представлял себе уже давно. В своей записке о политическом положении Европы, составленной еще в 1838 году, Бруннов рассматривает борьбу с революционными идеями, как основную задачу русской дипломатии его времени. С этой точки зрения ему, как и его государю, великой победой представлялось образование тройственного союза России, Австрии и Пруссии, который Николаю удалось противопоставить „сердечному согласию" Франции Людовика-Филиппа и Англии Пальмерстона. „Прежде чем дойти до нас“, писал Бруннов, „революционная пропаганда потеряет свою мощь и разобьется об Австрию и Пруссию. Наш верно понятый интерес, повторяю, будет всегда заключаться в ободрении и укреплении наших союзников в страшной борьбе, предстоящей им с противником, который нападает на них ежедневно и с самым разнообразным оружием. Мы не должны скрывать от себя, что шансы этой борьбы опасны. Положение наших союзников с каждым днем становится затруднительнее. Не подлежит сомнению, что обе эти монархии вовлечены в настоящую минуту во внутреннюю борьбу, в которой начала зла и добра вступают друг с другом в решительный бой. Если исход его будет неблагоприятен для монархического дела, то вред, от сего проистекающий, будет очень значителен для нас, ибо торжество революционных идей на берегах Дуная и Одера будет касаться нас гораздо ближе, чем билль о парламентской реформе или июльские баррикады. Вот почему мы должны считать дело монархии в Пруссии и Австрии не чуждым нам делом, а вопросом, прямо касающимся России. Конечно, может наступить время, когда Австрия и Пруссия подчинятся непреодолимому влиянию духа времени.

Comments are closed