Две стороны

В блокаде были две стороны. Одной она опиралась на вполне реальные потребности континентального капитализма— на борьбу за рынки более отсталой промышленности материка с самой передовой промышленностью Европы. В данном случае блокада играла ту же роль, что и всякая сильная таможенная охрана вновь возникающей промышленности: она ускоряла развитие последней, поскольку у нее были свои собственные корни, и была вредна не производителям, а потребителям, вынужденным в течение некоторого времени переплачивать на мануфактурных произведениях. Пока речь шла об обмене фабрикатов, наполеоновская система, таким образом, не вступала в борьбу с законами природы, а лишь форсировала те тенденции, которые всегда и везде были свойственны полицейскому государству—и которые вполне привычны для всякой буржуазии на первых стадиях капиталистического развития. Оттого в этой области блокада и была, как мы видели, успешна—всюду, где были данные для самостоятельного развития крупной промышленности. Но в „системе" была и другая сторона,—где „система" являлась противоестественной, вступала в борьбу не только с иноземными конкурентами Франции, а с законами природы—и где поэтому она неизбежно терпела полное поражение. Это была область обмена сырья. Без колониальных продуктов Европа не могла обходиться: если бы даже удалось заменить какими-нибудь суррогатами чай и кофе (как это удалось относительно сахара), если бы даже примириться с лишением американского табака,—то как раз возникающая текстильная промышленность не могла обойтись без хлопка. Но все, что привозилось из-за океана, с точки зрения „континентальной системы", было английским товаром, потому что ни один колониальный продукт не мог проникнуть в Европу иначе, как на английском судне или, по крайней мере, с дозволения англичан—что для Наполеона было одно и то же. Все попытки прекратить контрабанду этого рода били в лицо ту самую буржуазию, ради интересов которой были запрещены к привозу английские фабрикаты.

Comments are closed