Французская реакция

До такой степени французская реакция, очевидно, сама была встревожена тем, что началось в Германии,—до такой степени трехцветное знамя было испугано красным призраком, неожидано поднявшимся по ту сторону Рейна. Ламартин хотел ковать железо, пока горячо. Едва до него дошло известие, что Киселеву разрешено остаться и „разговаривать" (тем временем демонстрация 16 апреля разыгралась, как по писаному— о ней Киселев подробно и в соответствующих выражениях рапортует в шифрованной депеше 5/17 апреля,—и войска были введены в Париж), как он чуть сам не побежал в русское посольство, и Киселев, избегая все же слишком явных знаков дружбы с властью, которая как никак не была освящена никаким миропомазанием, должен был предупредить визит, отправившись к Ламартину сам за несколько часов ранее. Ламартин не стал скрывать, что он „спешит. Дипломатическое небо Европы почти совсем безоблачно, уверял он Киселева—есть только одна маленькая тучка: польский вопрос. Чтобы его уладить, необходимо йослать в Петербург доверенное лицо—на выбор Николаю будет предложено 4 или 5 генералов (Ламартин настолько знал привычки, своего будущего союзника, что понимал невозможность послать в Петербург „адвоката"), во главе которых, как сообщали Киселеву, будет поставлено имя Удино—будущего погромщика римской республики, одно из реакционнейших имен французской армии. В Петербурге были очень довольны этим предложением и поспешили известить, что Удино примут с распростертыми объятиями (депеша Киселеву от 1 мая ст. ст.). Но Ламартин не хотел ждать, пока кончится переписка насчет генерала, и торопился послать в Петербург своего друга дома, некоего дЭг- риньи, „который", спешил он уверить, „всего меньше революционер или хотя бы республиканец", но пользуется его, Ламартина, полным доверием. Торопливость свою Ламартин объяснял тем, что 4 мая (а разговор происходил 27 апреля н. ст.) соберется Учредительное Собрание, и он, Ламартин, вместе со всем временным правительством должен будет сложить свои полномочия.

Comments are closed