Германский канцлер

Но германский канцлер исходил из правильной, без сомнения, оценки реальных интересов России, как государства. Он упускал из виду другой момент, в данном случае гораздо более важный: психологию действующих лиц. Александру II было не столько важно право строить броненосцы на Черном море,— он семь лет после обладал этим правом и не построил ни одного, годного для войны, а когда она пришла, ее вели с наскоро вооруженными коммерческими пароходами. Ему нужно было загладить свою „трусость", воспоминания о которой так угнетали его, — загладить каким-нибудь „смелым поступком, который бросился бы в глаза Европе и внушил бы ей уважение к силе и могуществу России. Словом, нужен бы реванш. Только этой психологией императора, которой вполне проникся и руководитель его иностранной политики, можно объяснить в высшей степени странную депешу, разосланную кн. Горчаковым всем державам, участницам парижского договора, 19 октября 1870 года. Смысл этой депеши заключался в том, что, так как договоры вообще плохо соблюдаются, а в частности парижский нарушался уже- неоднократно, то Россия не считает себя связанною этим последним. „По отношению к праву,—писал кн. Горчаков,—наш августейший государь не может допустить, чтобы трактаты, нарушенные во многих существенных и общих статьях своих, оставались обязательными по тем статьям, которые

касаются прямых интересов его империи; по отношению же к применению, его императорское величество не может допустить, чтобы безопасность России была поставлена в зависимость от теории, не устоявшей перед опытом времени, и чтобы эта безопасность могла подвергнуться нарушению вследствие уважения к обязательствам, которые не были соблюдены во всей их целости". Логическим выводом из этого было бы, что Россия вообще не считает для себя обязательными международные соглашения, ибо какое же из них когда-либо не нарушалось? Но грандиозное вступление кончалось выводом, неожиданно скромным: русское правительство заявляло, что оно, вопреки парижскому трактату, будет строить и держать военные суда на Черном море. При этом в виде момента, усиливающего правоту России в данном случае, указывалось на введение броненосных судов, „неизвестных и не предвиденных договором 1856 года“. Но так как военная техника совершенствуется непрерывно, то посылка и здесь была шире заключения: если броненосцы могли оправдать нарушение парижского трактата, то, например, введение самодвижущихся мин могло оправдать нарушение следующего за ним, и так далее, до бесконечности.

Comments are closed