Годы испытаний и колебаний

Но раньше этого были годы испытаний и колебаний, в течение которых французский император и его министры не раз давали торжественные уверения, что французскому правительству и в голову не приходит восстановлять Польшу—и каждый раз достаточно  скоро появлялось достаточно фактов, чтобы опровергнуть эти уверения или, по крайней мере, сделать их весьма сомнительными. Венский мир, увеличивший население Герцогства Варшавского почти на два миллиона душ, должен был окончательно укрепить эти сомнения: теперь, три четверти этнографической Польши были уже объединены под одной властью. За последней четвертью дело не Могло остановиться надолго, а возрождение польской национальности, естественно, ставило дальнейший вопрос о возрождении исторической Польши,— об отобрании у России Литвы и всего, что ей досталось в часы трех „разборов. После разрыва Наполеон уже не скрывал своей мысли—восстановить Польшу против России. Александр обнаружил большую проницательность, попытавшись сделать из Польши ближайшую опору своей анти-французской политики. Имея Польшу на своей стороне, он вырывал из рук Наполеона главное оружие,—и сразу переносил театр войны на четыреста верст от русской границы.

Расчет Александр, несомненно, имел под собою социальные основания. Подчиненная наполеоновскому кодексу и французской бюрократии, Польша по-прежнему оставалась дворянской страной. Но польское дворянство было не меньше русского

заинтересовано в сбыте своих продуктов на запад: по отношению к „континентальной системе" у него были интересы, общие с русским и прусским дворянством, а совсем не с французской буржуазией. В лице Чарторыйского Александр имел по средника в переговорах с польской знатью, лучше которого было трудно найти. Он должен был убедить поляков, что русский император обеспечит их национальную независимость не хуже Наполеона: но что он даст больше Наполеона, даровав Польше свободные, конституционные учреждения. Экономические и политические вожделения польского дворянства удовлетворялись таким путем сразу: за это от него требовали только одного—измены человеку, который первый подал разделенной Польше надежду на политическое воскресение. Неизвестно, как отнеслось бы польское дворянство к подобному предложению, если бы русские войска стояли в Варшаве: три года спустя, оно довольно легко забыло Наполеона.

Comments are closed