Лишение перспективы

Рекомендуя своему государственному совету единственную меру к ограничению крепостного права, какую он решился провести в жизнь ), он недаром вспоминал о Пугачевском бунте, показавшем, „до чего может достигнуть буйство черни". Николай все время чувствовал себя на вулкане. Лишенный всякой исторической перспективы, он не понимал, что катаклизмы, которые могли угрожать крепостной России, были совсем не похожи на те, какие переживал в его время Запад, и что „дух времени11 был совершенно бессилен перед русской деревней половины XIX века. Революция была для него страшна именно потому, что она была ему совершенно непонятна. И когда он убедился, что это таинственное чудовище сильнее его—он умер: больше ему ничего не оставалось.

Но пока он не потерял надежды справиться с ним, он с внимательностью истого охотника следил за каждым малейшим его движением. До какой степени нужно было насторожиться, чтобы усмотреть революционную заразу даже в египетском паше Мег- мете-Али! А от Николая она не укрылась и здесь. Даже не имевшие ничего общего ни с какой революцией восстания черногорцев и босняков против султана казались русскому императору и его министрам продуктами „французской и польской пропаганды, прикрывающейся личиной славянства". В 1847 году против этой личины был предпринят целый поход — на страницах циркуляров министра народного просвещения. В них предписывалось профессорам и преподавателям объяснять, как надо понимать нам нашу народность и что такое славянство по отношению к России. „Народность наша состоит в беспредельной преданности и повиновении самодержавию", записал смысл одного из таких циркуляров Никитенко: „а славянство западное не должно возбуждать в нас никакого сочувствия. Оно само по себе, а мы сами по себе“. В результате, из всего славянского благонадежным оказывался едва ли не один только церковно-славянский язык священного писания.

К своему несчастию, Николай Павлович далеко не был всюду таким же хозяином положения, как в области злосчастного русского просвещения 40-х годов. Мнение о необыкновенной властности и авторитете императора Николая в области международных европейских отношений—такая же легенда, как и рассказы о его йрямоте, мужестве и непреклонности. В своей восточной политике он обнаруживал большую — и не всегда удачную— приспособляемость: высокомерный тон плохо прикрывал то обстоятельство, что он не столько вел, сколько сам шел за другими. Совершенно ту же картину дают и западные отношения России за то же время.

Comments are closed