Мусульманское население Боснии и Герцеговины

В предъявленном ими длинном каталоге требований значилось, между прочим, что мусульманское население Боснии и Герцеговины (составлявшее и там и тут около трети,—притом ислам исповедовали как раз правящие классы) должно быть обезоружено,—что при данной обстановке равнялось превращению христиан в господствующую часть населения, а магометан—в подчиненную. Это была, в сущности, социальная революция под формою религиозной—и значение ее подчеркивалось первым и основным требованием инсургентов: чтобы треть земель, принадлежавших мусульманам, была передана в руки христиан,—т.-е. отнята у помещиков и передана крестьянам. Все это вполне логично вытекало из аграрного характера восстания, но в то же время все это делало совершенно ясным, что на почве благожелательной опеки со стороны европейских держав вопрос отнюдь не мог получить разрешения. Между тем идти дальше такой опеки эти державы, за исключением Австрии и России, вовсе не собирались. Европейский „концерт" расстроился, и турки в первую минуту очень обрадовались этому, приготовившись возобновить военные действия против повстанцев и помогавшей им Черногории. Но в самый разгар энергичных военных приготовлений Порта неожиданно услыхала от генерала Игнатьева, что дальнейшее продолжение борьбы и, в особенности, нападение на Черногорию „может повести к разрушению Оттоманской империи". Одновременно с этим просьба турецкого правительства—воздействовать на Черногорию в обратном смысле, отсоветовав ей помогать герцеговинцам—была резко отклонена кн. Горчаковым. А на депеше ген. Игнатьева, по-прежнему державшегося старой колеи—прямых соглашений с турецким правительством,—против того места, где посол говорил о преданности султана Абдул- Азиса русскому императору, Александр Николаевич, написал: „я не нуждаюсь в его дружбе".

Крутой поворот русской политики долго объясняли у нас давлением общественного мнения, будто бы уже в эту пору властно требовавшего заступничества за единоверных славян, угнетаемых неверными. Удовлетворив это требование, русское правительство—так думали многие — хотело, одновременно, и отвлечь внимание общества от внутренней политики, и помириться с ним возможно дешевой ценой. Что подобного рода соображения на заднем плане присутствовали, в этом едва ли может быть сомнение; но если бы русское правительство, очертя голову, кинулось в балканскую борьбу, не заручившись союзниками, то это была бы не самая дешевая, а самая дорогая плата за „политику отвлечения.

Comments are closed