Невмешательства во внутренние дела Франции

Он охотно и без спора согласился с предложением Меттерниха—держаться того же начала невмешательства во внутренние дела Франции, как и в 1831 году. Даже больше,—русскому поверенному в делах при дворе Людовика-Филиппа, Киселеву, было разрешено остаться

в Париже и завязать—пока неофициальные—сношения с временным правительством Французской республики. Если часть русской армии была мобилизована и придвинута к западным границам, то это было вызвано отчасти желанием помочь Австрии—уже в то время нуждавшейся в русской поддержке в своих итальянских делах — отчасти же опасением, дальнейших осложнений. Они не замедлили своим появлением: в марте месяце в Петербурге почти одновременно узнали о внезапном падении Меттерниха и о баррикадах в Берлине. Самые мрачные из предвидений Бруннова оправдывались—„дух времени" был уже на Дунае и на Одере.

Император Николай понимал всю колоссальную важность совершившейся перемены. „В глазах моих исчезает вместе с вами целая система взаимных отношений, мыслей, интересов и действий сообща14, писал он Меттерниху. „На новом пути, на который отныне вступает австрийская монархия, и не взирая на добрую волю ее правительства, крайне трудно будет обрести их в одинаковой степени, подиною формой". И тем не менее худо скрытое торжество звучит в эти дни в каждом его заявлении. „По заветному примеру православных наших предков, призвав в помощь бога всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где бы они ни предстали", самодовольно заявлял он в своем, манифесте (от 14-го марта)—извещавшем его подданным о происшедших на Западе переворотах. „Мы удостоверены что древний наш возглас: „за веру, царя и отечество" и ныне предскажет нам путь к победе. С нами бог! разумейте языцы и покоряйтесь, яко с нами бог!“ Час решительного боя „добра и зла“, наконец, пришел; таинственный „дух“, лукавый и изворотливый, скрывавшийся до сих пор в трудно доступных для физической силы убежищах—в книгах, газетах, университетских лекциях и частных разговорах, осмелился теперь выйти в открытое поле,—и должен был пасть под русским? штыками.

Пока однако же, языцы“ не спешили нападением на русские пределы—и воинственные чувства императора Николая оставались без удовлетворения.

Comments are closed