Новые распоряжения

На четвертый он решил. Готовясь к отъезду, писал он Нессельроде шифром от 17—29 марта (курьеров опять нельзя было посылать — дорога на Берлин была закрыта), „я должен предвидеть случай, что ваше сиятельство пожелаете прислать мне новые распоряжения, узнав о печальных событиях в Вене и в Берлине, до основания разрушивших политическую систему Европы. Австрия разлагается и, так сказать, исчезает для нас. Пруссия уже не существует более, как консервативная держава, союзница России1. Дальше Киселев идет еще по привычной колее—польская опасность для него пока еще на первом плане. Союз революционной Германии с поляками кажется ему в высшей степени вероятной вещью, и если мы будем иметь неосторожность порвать в эту минуту с Францией, поляки окажутся подкрепленными могущественной поддержкой почти всей континентальной Европы. Надо расстроить этот блок и вырвать из-под „польской крамолы", по крайней мере, половину фундамента. Поведение Ламартина в польском вопросе ручалось за полную возможность этого. Но для этого прежде всего нужно было не провоцировать общественного мнения Франции разрывом,—при чем Россия оставалась бы теперь в этом вопросе совершенно одинокой,—-а остаться в Париже, хотя бы „частным образом". Видя, что посольство остается на своем месте, публика не имела бы оснований беспокоиться. „Отправлюсь ли я двадцатью днями позже или раньше", оправдывал себя Киселев, „принципиальная сторона моего отъезда от этого не изменится: но я уеду, уже зная наверное, что императорское правительство, взвесив все обстоятельства, на этом настаивает.“

Только 27 марта ст. ст., через двенадцать дней, из Петербурга пошла депеша, одобрявшая самочинное решение Киселева: уже за два дня до этого, 25-го ст. ст. и эта депеша совершенно устарела, ибо Киселев сделал следующий шаг, логически вытекавший из его первого самовольного поступка. Оставаться в Париже на положении совершенно „частного лица"— в ожидании, пока через 20 дней новые инструкции придадут Этому факту, по крайней мере, официозность, если не официальность—и сидеть все это время безвыходно в своей „частной" квартире—было столь же нелепо, как и уезжать.

Comments are closed