Объективный смысл „второй восточной войны”

Объективный смысл „второй восточной войны" императора Александра Николаевича вскрылся гораздо раньше—на полях Плевны: не дипломатический финал войны, а еще она сама показала полную неспособность русской реакции бороться с европейским или даже хотя бы обученным европейцами противником. Если крепостной режим не хотел отказаться от самого себя, ему оставалось только тщательно воздерживаться от всякого вмешательства в дела Европы, заботясь только о том, чтобы и она в его дела не мешалась. Эту истину и сознал главный инициатор войны 1877 года—будущий царь миротворец. Внешняя политика Александра III была прямым последствием опыта русско-турецкой войны. Двадцать лет спустя опыт был позабыт,—начались снова попытки „активной политики", но уже на другом театре. История дала новое предостережение—третье по общему счету; третье предостережение обыкновенно бывает последним.

В январе 1887 года в Париж приехала болгарская депутация, которую народное собрание послало просить помощи у европейских кабинетов против России. Болгары желали, в Сущности, немногого: освобожденные русскими, они хотели на практике воспользоваться этой свободой, выбрав себе такого государя, который был им по нраву. Бойкот, объявленный болгарскому трону русским правительством, лишал их всякой" возможности к этому1). Но в силу берлинского трактата, охрана болгарской независимости не составляла привилегии одной России,—эту независимость обязаны были, наравне с нею, защищать все прочие державы, подписавшие трактат 1878 года. Апеллировать к ним против перешедшей меру дозволенного „освободительницы" юридически было вполне правильно. Степень сочувствия, которое надеялись найти болгарские делегаты в европейских столицах, могла быть очень различна, в зависимости от тех или иных международных комбинаций; но что против „претензий" болгарского народа нечего возразить по существу, в этом были одинаково уверены как те, кто ехал бить челом Европе на Россию, так и те, к кому челобитье было обращено. Прием, оказанный депутации в Лондоне, мог только ободрить; от Парижа не ждали иного,—не ждали, между прочим, и сами французские дипломаты. Но их глава думал иначе. В ответ на заявление болгар об их непререкаемом праве, французский министр иностранных дел Флуранс напомнил депутации о чувствах, которые болгары должны питать к их освободительнице, России.

Comments are closed