Обычный маневр Наполеона

Если прибавить к этому, что обычный маневр Наполеона—охват левого русского крыла—тактически также не удался под Бородином, как не удался он под Смоленском стратегически, (командующие левым флангом высоты были своевременно заняты русскими, хотя и относительно слабыми силами, но достаточными, чтобы задержать обходное движение поляков и вестфальцев), и что самую сильную часть нашей позиции корпусам Даву и Нея пришлось брать в лоб, фронтальными атаками, то придется признать, что результаты Бородинского боя были несравненно ниже того, на что позволяли надеяться имевшиеся в распоряжении Кутузова данные. Он достиг только того, что не был разбит на-голову—при всех не весьма добросовестных усилиях его рапорта изобразить дело, как полу-побегу, его нельзя было назвать даже нерешительным. К вечеру все наши позиции ) были в руках французов; неприятель имел двадцатитысячный совершенно нетронутый резерв,—тогда как из русских армий вторая не существовала вовсе, а первая была почти совершенно расстроена, потеряв до 40%, если не более. Вообще наши потери поражали своею непропорциональностью сравнительно с французскими; в то время, как более слабая артиллерией и все время наступавшая самым энергичным образом армия Наполеона потеряла только 28.000 человек, русские лишились не менее

44.000,—в результате чего на другой день боя Наполеон оказался вдвое сильнее Кутузова, тогда как накануне он был сильнее его всего на 25°/0- Причиной было крайне бестолковое расположение наших войск,— теснившихся, без всякой нужды, на небольшом пространстве, так что неприятельские ядра могли бить все четыре линии наших корпусов вплоть до резервов.

Бородинское сражение дало Наполеону—без всякой необходимости—последний формальный успех: взятие Москвы. Если бы все атаки французов на Бородинском поле были от биты, в чем не было, как мы сейчас могли видеть, ничего невероятного, „Большой армии" пришлось бы возвращаться к Смоленску и там располагаться на зимовку. Чтобы лишить ее возможности зимовать в Москве, пришлось прибегнуть к героическим мерам: по предписанию ген.-губернатора Растопчина полиция сожгла город ), оставленный жителями—где, по крайней мере, не осталось „ни одного дворянина" по заверению Кутузова. Это было самое главное,—прочие сословия могли и потерпеть. Как всегда бывает, полиция пришла в данном случае на помощь „патриотизму" обывателей,—которые сами но себе, по свидетельству очевидцев, патриотические чувства обнаруживали в весьма слабой степени. Ермолов дает, например, весьма выразительную картину отношения москвичей к раненым, вполне оправдывающую его слова об „оскорбительном равнодушии столицы к бедственному состоянию солдат.

Comments are closed