Острая борьба за существование

Такая острая борьба за существование, естественно, должна была оттеснить на задний план „духовные и просветительные“ задачи славянского объединения. И Данилевский, по старой памяти, говорит, что главная цель всеславянского союза—„не политическая, а культурная". Но она рисовалась теперь в отдаленном будущем. „В чем могут заключаться для России ближайшие, осязательные политические выгоды от образования всеславянского союза (о высшем культурно-историческом значении которого мы здесь не говорим) Конечно,—в увеличении внешнего могущества, в обеспечении (как себя, так и своих союзников) от напора враждебного Запада“. Россия нужна славянам,—поэтому и славяне должны послужить России, послужить непосредственно, материально и осязательно. Данилевский, на досуге и не спеша, с наслаждением предается тому же статистико-этнографическому прожектерству, которое услаждало душу Погодина в черные дни первой восточной войны. Он основательно перечисляет все племена, долженствующие войти в будущий союз—не забывая отметить, сколько каждое даст миллионов жителей, готовых в случае нужды грудью защищать свою руководительницу и наставницу Россию. Он насчитывает их даже гораздо более, чем Погодин, смело причисляя к славянам и греков, потому что они православные, и даже мадьяр, которым все равно некуда деваться среди славянского моря. Но иные перспективы ближайшего будущего должны были осветить иным светом не только комбинации в области внешней политики, а и основные линии политики внутренней. Старое славянофильство, как известно, не жаловало государственного начала; не восставая против него, оно отводило ему второстепенную, подсобную роль—щита!, прикрывающего до поры, до времени свободную деятельность общины. Попытки государства выйти из этой узкой сферы рассматривались, как посягательство на духовную свободу народа, и с этой точки зрения русское самодержавие послепетровской эпохи, т.-е. то реальное самодержавие, которое было слишком хорошо знакомо, чтобы его можно было идеализировать, как скрывающуюся в туманной дали Московскую Русь,—это самодержавие только терпелось Константином Аксаковым и его современниками, но отнюдь не было предметом их горячей любви. Совсем иначе дело представлялось Н. Данилевскому, который в России видел прежде всего военный стан, осажденный врагами.

Comments are closed