Признаки благонадежности

Несмотря на то, что республика, являющаяся гарантией от коммунизма, по-видимому, имела все признаки благонадежности, Киселеву и в голову не пришло в первую минуту, что он мог бы остаться в Яариже, если бы гарантия оказалась действительной. Уехать тотчас же ему помешало только то, что поезда железной дороги перестали ходить. Эта маленькая причина имела огромные следствия. Может быть, все нижеследующее не имело бы места, если бы 26 февраля 1848 г. по новому стилю хотя один французский машинист стал к рычагу. Но так как железнодорожные рабочие вместе со всеми остальными праздновали победу пролетариата, у Киселёва оказалось несколько дней досуга и размышления. Он, правда, немного потряхивал при мысли, что с ним сделает Николай, узнавши о пребывании своего посланника в городе, над которым только что не развевалось красное знамя коммунизма. Но он быстро находил утешение. Во-первых, не пешком же ему было бежать? Это опять и Николай счел бы слишком большим нарушением достоинства российской дипломатии. А во-вторых, чем больше он присматривался к «красному призраку», тем больше он убеждался, во-первых, что это, действительно, призрак, то-есть вещь материально неопасная—пока она не нашла себе воплощения, по крайней мере. А во-вторых, что и зловещий цвет его в значительной степени есть обман зрения. С каждым часом красный цвет бледнел, и из-за призрака выступала вполне респектабельная фигура Ламартина, сиявшая тремя цветами, которые, правда, когда-то тоже символизировали революцию, но так давно, что все об этом позабыли.

Еще 26-го февраля Киселев выражал твердую надежду уехать, как только засвистит первый локомотив, а 27-го он уже мог переслать своему правительству экземпляр знаменито- что циркуляра Ламартина, за собственноручной подписью нового министра иностранных дел Франции, где говорилось, что «республиканская форма правления не изменила ни места Франции в Европе, ни ее честного и искреннего намерения поддерживать добрые отношения с державами, которые, как она сама, желают независимости народов и мира вселенной». А так как упоминание о «независимости народов» могло вызвать морщины на челе Николая Павловича, то, как бы нарочно для него, циркуляр дальше, уже не касаясь этой щекотливой темы, подтверждал, что «принцип мира и принцип свободы родились во Франции в один и тот же день»,—что новорожденная французская свобода совсем ручная и отнюдь не кусается.

Comments are closed