Прусская блокада Балтики

На этом пути Россия уже нашла союзника, весьма неожиданного для общей ситуации русской внешней политики 1840-х годов, но в данном пункте совершенно естественно, в лице Англии: ей тоже прусская блокада Балтики не могла улыбаться. Но для исключительно сухопутной державы, какой была тогда Пруссия (достаточно вспомнить, какое шутливое настроение вызывала у Гейне одна мысль о прусском флоте), не так страшен был английский флот, как французская армия. Втянуть Францию в Шлезвигское дело было поэтому весьма стоящей задачей для русской дипломатии,—и поймав- на удочку „всемилостивейшего рескрипта" победителя июньских баррикад, она шла к разрешению этой задачи весьма успешно. Правда, тут было не без формально-юридических затруднений—приходилось ссылаться на трактат 1720 года. Но восхождение к столь далеким „традициям" не устрашило Кавеньяка и его министра иностранных дел Бастида: Франция присоединилась к России и Швеции в деле гарантии Шлезвига за Данией.

Теперь рескрипт Николая начинает нам казаться не столь наивным документом, как в первую минуту. Июль месяц, когда Николай сделал этот приветственный жест главе исполнительной власти февральской республики, был критическим месяцем переговоров из-за Дании. Русский балтийский флот был уже под парусами. Нессельроде с тревогой ждал первых выстрелов. Тревога пока оказалась напрасной—в августе в Мальмё между Данией и Пруссией было заключено перемирие. Не отразились ли здесь, без сомнения, известные пруссакам, русско-французские переговоры? Имеющиеся в нашем распоряжении документы ничего не дают на этот счет. Но одно ясно: перемирие не обещало быть прочным и не оказалось прочным в действительности. Война из-за Шлезвига возобновилась в следующем году. В предвидении этого нужно было подковаться на все четыре ноги и закрепить мимолетную симпатию чем-нибудь попрочнее.

Чем определялась русская политика, таким образом здесь ясно до дна. Какие мотивы руководили другой стороной? И тут, конечно, вне сомнения, была своя доля „ политики в чистом виде". Франция была накануне разрыва с Австрией из-за итальянских дел. Аттитюда России в этом вопросе имела, конечно, капитальное значение для обеих сторон—австрофильские же симпатии Николая были хорошо известны.

Comments are closed