Румынский князь

Но при императоре находились и вел. кн. Николай Николаевич, и румынский князь Карл, а при последнем—его номинальный помощник, ген. Зотов. Распоряжавшиеся боем лица наблюдали его, таким образом, очень издалека. Все сношения этого отдаленного пункта с наступающими колоннами велись через конных ординарцев: полевого телеграфа не было (у Османа-паши все позиции были связаны телеграфом с самого начала). Благодаря этому, донесения получались через два-три часа после отправки, когда картина боя успела уже решительным образом измениться, а следовавшие в ответ на донесения приказания приходили, когда уже все было кончено. В довершение всего, Зотов, слишком хорошо помнивший панику и дезорганизацию после 18 июля, принял на этот раз совершенно необычайные меры предосторожности: чуть не треть его пехоты была оставлена для прикрытия артиллерии, стоявшей на батареях, и он не соглашался «обнажить эти последние даже в самый критический момент,

когда посылка нескольких батальонов на левый фланг, в подкрепление Скобелеву, могла решить все дело.

Сражение 30—31-го августа, „третья Плевна", кончилось полной неудачей; что касается собственно русских сил, Скобелеву удалось занять несколько укреплений, но он был и? них выбит. В наших руках остался только второстепенный по значению Гривицкий редут,—но он был взят при участии румын, которые и оказались единственными победителями этих кровавых дней. В этом последнем отношении „третья Плевна" далеко оставила за собой даже самые несчастные для нас бои крымской кампании: на одни русские перевязочные пункты было доставлено, по сведения Боткина, 13.100 раненых. Но на левом фланге, у Скобелева, многих раненых не удалось вынести; кроме того, румыны также пострадали довольно сильно. Общая потеря была, вероятно, не менее 20.000 человек, доходя в некоторых колоннах (у того же Скобелева) до 70°/0 всего состава.

Неудача 30-го августа имела, однако же, одно благое последствие: она ребром поставила вопрос о способности официальных руководителей кампании продолжать это дело. Между военным министром и главнокомандующим дошло до резкого объяснения, которое так взволновало Николая Николаевича, что он поспешил посвятить в него и свою свиту. Но теперь император, по-видимому, был на стороне Милютина. Настроение в войсках становилось прямо зловещим; они не только не „рвались в бой", но явно старались уклониться от совершенно бесцельной—и в то же время очень грозной, как показывал опыт,—опасности. Самой легкой раной не только офицеры, но и солдаты пользовались, чтобы быть эвакуированными в Россию.

Comments are closed