Спокойный и приличный вид

Когда Киселев прочел этот циркуляр, ему сразу показалось, что вокруг него стало светлее. «Париж принимает понемногу более спокойный и приличный вид», писал он, пересылая бумагу Ламартина по начальству. А в шифрованной депеше, отправленной на другой день, 28-го, звучат уже совсем твердые ноты—очень дипломатически вставленные после воспоминания об «отвратительнейшей анархии», сценою которой только что была французская столица. «Доставив победу трехцветному знамени над красным, Ламартин сумел устранить ужасы 1793 года и дать перевес идеям 1789-го», писал Киселев. Можно было, правда, опасаться, что Николай и  этим последним идеям не питает особых симпатий, но тут ему напоминалось, что, ведь, в составе временного правительства не один Ламартин, что там имеются еще Ледрю-Роллен, Флокон и Луи Блан, которые «толкали временное правительство к крайним коммунистическим мерам. Ламартин имел счастье взять верх над ними и тем спасти Париж от самых ужасных эксцессов». Так что и 1789 года еще нужно было быть благодарным.

Попавший неожиданно в коммунисты мелко-буржуазный демократ Ледрю-Роллен ясно показывает, что от Киселева не следует ожидать программной четкости—он же не публицист и не историк, а чиновник русского министерства иностранных

дел, да еще 1840-х годов. Но суть дела он схватил вполне четко. Названные им три имени стояли, действительно, во главе всех революционных списков, а Ламартин воплощал реакцию,— Киселев так и говорит «une reaction» —«вдохновляемую охранительными чувствами» «всего зажиточного населения». И естественно, что раз глава буржуазной реакции, хотя временно, взял верх. Киселев видел все меньше и меньше мотивов бежать из столицы новой республики. 26-го отъезд казался ему делом само собою разумеющимся, 28-го он уже собирается ожидать на этот счет «приказаний императора», ссылаясь на пример своих коллег, которые все выжидают распоряжений своих правительств, английский же посланник лорд Норменби даже получил уже приказание оставаться в Париже.

Comments are closed