Тонкий нюх николаевского дипломата

Тонкий нюх николаевского дипломата—Киселев, несомненно, был хорошим образчиком этой школы — подсказывал уже ему, что в новорожденной республике он найдет собеседников, пожалуй, не менее респектабельных, чем только что павший Гизо—иод конец своей политической карьеры сделавшийся в „Священном Союзе совсем своим человеком и выступавший против швейцарской демократии под ручку с Николаем ц Меттернихом ). Не решаясь еще самостоятельно завязать сношения с явно симпатичным ему Ламартином—на эту дерзость его подвинули только уже совершенно исключительные обстоятельства—он начинает нащупывать почву через Норменби, уже имевшего от своего правительства санкцию на разговоры со спасителем Франции от ужасов 1793 года. Английский посланник своими наблюдениями мог только укрепить чувства, зарождавшиеся у его русского коллеги. Он добился от Ламартина некоторых уточняющих, но по обстоятельствам времени не могших быть опубликованными—разъяснений насчет „мира и свободы. Под „миром Ламартин, оказывается, понимал „уважение существующих трактатов. Но при настоящем положении умов было бы невозможно прямо упомянуть об этих трактатах. Нельзя было яснее дать понять, что речь идет о знаменитых венских трактатах 1815 года, легших в основу реакционной системы „Священного Союза и лишивших Францию всех! внешних завоеваний первой революции. Начать говорить о них в эту минуту величайшего народного возбуждения было бы, конечно, величайшей бестактностью: но под шумок Ламартин давал обещание и их свято соблюдать. Больше того: он обещал, что Франция не вмешается в дела ни одной страны „иначе, как по требованию ее государя или правительства, подвергшихся нападению извне" — иными словами, никогда не вмешается в пользу революции, а лишь в порядке обычной системы союзов и договоров между отдельными странами. А так как нападать специально на Австрию казалось профессиональным занятием революционной Франции, то на этот счет делалась нарочитая оговорка, что и на Австрию не нападут, ежели она сама не атакует одного из итальянских государств— другими словами и тут Франция вмешивалась лишь в случае „нарушения равновесия" на Апенинском полуострове. Эти разъяснения нашел успокоительными не только Норменби, на и австрийский посланник Аппоньи: не мог же Киселев быть более австрийцем, чем сама Австрия?

Comments are closed