Твердость и солидность

Кавеньяк внес в дело военную твердость и солидность: это был не болтун, а человек действия, как и полагается доброму реакционеру. На этой базе можно было строить: вот почему Нессельроде, в апреле советовавший „погодить" с Ламартином, продолжая вести неопределенные разговоры, в августе сам выступает со вполне определенными предложениями.

„Намерения, о которых он (ответ генерала Кавеньяка на „рескрипт") свидетельствует, нам показались тем более искренними",—писал Нессельроде 18 августа ст. ст., „что мы вполне согласны с генералом, думая, как и он, что какова бы ни была разница принципов, на которых основаны общество и правительство во Франции и в России, тем не менее, на почве политики в чистом виде  никакой действительно серьезный интерес не разделяет оба государства".

Между тем в основе германской политики Николая теперь, когда прошла первая полоса страхов, вызванных венской и берлинской революциями, лежала именно „политика в чистом виде". То, что в первую минуту было реальным мотивом, образование на месте Германского Союза единой военной демократии, теперь стало дипломатическим аргументом, рассчитанным преимущественно на то, чтобы заинтересовать в деле французов. Специально для последних Нессельроде рисует картину „возникновения в центре Европы сильной, компактной державы, не предусмотренной существующими трактатами, нации в 45 миллионов человек, повинующихся одной центральной воле", и проистекающего отсюда „нарушения всякого равновесия". Действительные же побуждения русского правительства были гораздо элементарнее. Перейдя к территориальным вопросам, депеша Нессельроде очень скоро упирается в „ссору, затеянную (пруссаками) с Данией из-за герцогства Шлезвигского". И, раз попав под перо, приблизительно в середине депеши, Шлезвиг уже не сходит с ее страниц до самого конца.

Тут, конечно, и была зарыта собака. Движение прусских войск к Ютландии было тем вполне конкретным моментом, который уже с апреля, заставлял Николая рассматривать войну с Пруссией как, хотя и не близкую, но все-таки возможность. Россия не могла допустить, чтобы проливы, связывающие Балтийское море с океаном, попали в руки Пруссии, да еще революционной.

Comments are closed