Визит русского поверенного

Киселев ухватился за букву инструкции, дух которой он решил игнорировать. Инструкция предусматривала, как предварительный к отъезду момент, визит русского поверенного в делах Ламартину, чтобы прочесть последнему письмо императора, отзывавшее посольство из Парижа. Киселев и отправился, под этим предлогом. во французское министерство. иностранных дел, но, конечно, не с тем, чтобы читать „отзывное41 письмо: все то, что говорило об отъезде посольства, Киселев пропустил, прочтя Ламартину лишь те строки, где Николай (или писавший от его имени Нессельроде) заверял насчет отсутствия у него какого бы то ни было желания вмешиваться во внутренние дела Франции. Вместо прощального визита, получился, таким образом, визит для первого знакомства, а письмо, долженствовавшее положить раз навсегда конец отношениям между Россией и Февральской республикой, превращалось в предлог—завязать такие отношения. Пока Киселев не имел из Петербурга никаких новых распоряжений, это было, конечно, новое самовольство. Но дух революции проникал даже в николаевских дипломатов. Никогда в нормальное время Киселев не решился бы на такой поступок, как начало „фактических" сношений с революционным правительством, вопреки формальному предписанию Петербурга. Но теперь вся система европейской политики была „разрушена до основания". Снявши голову, по волосам не плачут.

Немецкая пословица, что „смелое решение — половина удачи“ оправдалась самым точным образом. То, что Киселев мог сообщить Нессельроде и Николаю после своей беседы с главой временного революционного правительства Франции, почти могло служить утешением в падении Меттерниха и на добрых три четверти обезвреживало конституцию, дарованную своему народу Фридрихом Вильгельмом IY.

Ламартин встретил русского дипломата „самым любезным образом“—настолько любезным, что Киселев почувствовал необходимость извиниться, что до сих пор не побывал. Он сослался на трудность сношений со своим правительством-так что сообщать пока нечего было—и на нежелание отнимать у Ламартина драгоценное время для разговоров, не имеющих серьезного значения. После этого обмена любезностями прочитан был тот кусочек письма Николая, которого пока не упразднили ни берлинская, ни венская революции.

Comments are closed