Вооруженное вмешательство

Первой мыслью Николая при известии об июльской революции во Франции было вооруженное вмешательство: но его союзники были испуганы этой мыслью гораздо больше, чем самой революцией. Старый прусский король, друг Александра I, прямо заявил, что, пока французы не придут на Рейн, он не двинется. Комментарий, который давал его словам его министр Ансильон, должен был еще больше изумить и огорчить Николая Павловича: „мы не можем рисковать войной с Францией, говорил прусский министр, „разве война эта станет всенародным делом? Мы не смеем предпринять ее, пока общественное мнение не начнет ее поддерживать".

-Но всего горестнее было, что сам князь Меттерних, душа „Священного Союза", держался чуть ли не такого же мнения,— хотя и не высказывал его так откровенно. Русский министр иностранных дел привез от него Николаю записку, где буквально было сказано: „принять за общее основание нашего поведения решение не вмешиваться во внутренние дела Франции". Николай подчинился. Он даже полупризнал свершившийся во Франции переворот и его результаты—появление на французском престоле Орлеанской династии—и мстил за свою неудачу только крайне грубым тоном своих обращений к Людовику-Филиппу. Но последний, как истый „король-буржуа", придавал значение фактам, а не словам—и держался по отношению к Николаю правила, что брань на вороту не виснет. Логика вещей требовала, сделав один шаг, не отказываться и от второго: Николай очень желал бы помочь нидерландскому королю против его мятежных бельгийских подданных. Но он был лишен всякой возможности это сделать без содействия Пруссии и при явном противодействии Англии и Франции. Впрочем, польское восстание не давало и времени заботиться о Бельгии. В конце концов, русская дипломатия и в этом вопросе покорно шла на поводу у своих союзников—отводивших душу более или менее ядовитыми замечаниями по адресу Франции, но не решавшихся идти прямо наперекор „морским державам. Впоследствии Николай находил возможным даже гордиться тем, что независимость Бельгии закреплена при участии, между прочим, и России, и охрану этой независимости,—несомненного исчадия зловредного „духа времени"—рассматривал как одну из своих обязанностей в качестве защитника „законности" вообще.

Comments are closed