Вопрос о возможности русско-французского союза

Корреспондент националистского „Gaulois" бывший в России на коронации Александра III, в 1888 году, больше всего был занят вопросом о возможности русско-французского союза. Он с удовольствием отмечает непопулярность, как ему кажется, немцев среди русского народа и с тревогой— влияние их в правящих кругах. Он охотнее всего устроил бы тройственный союз против Германии из Франции, России и Австрии, но в крайнем случае готов удовлетвориться и двумя первыми. И если горячие речи и тосты в честь Франции на банкете, устроенном русскими журналистами своим иностранным коллегам (пили, между прочим, и за возвращение Эльзас- Лотарингии французам), оставляют его довольно холодным, то больше потому, что он хорошо сознает все ничтожество русской прессы, как политической силы. Он больше надеется на русское правительство, чём на русское общественное мнение, а боится больше всего, как бы Россия не попала в руки „нигилистов.

Это опасливое внимание к таинственной силе, одинаково враждебной как буржуазии, так и самодержавию, отнюдь не

было личной особенностью нашего автора. Мы скоро увидим, что именно „нигилистам" суждено было стать сначала яблоком раздора, а потом, в известном смысле, залогом согласия двух правительств. Но не только симпатии и опасения, а и стратегические расчеты, сами по себе, не могли бы нам объяснить, почему был заключен в исходе восьмидесятых годов союз, с точки зрения военной логики необходимый уже в семидесятых. Причины двенадцатилетней оттяжки решительного момента приходится искать около самой оси всякой внешней политики—в области экономических отношений.

Франко-прусская война положила конец не только господству династии Бонапартов во Франции, но и всяким надеждам на господство, французского капитализма над капиталистической Европой. Уже всемирная выставка 1867 года показала французским предпринимателям, что они занимают на европейском рынке не второе место (первого никто еще не решался оспаривать у Англии), а, пожалуй, третье. Война и созданный ею пятимиллиардный долг Франции немцам решили дело окончательно. Французские „сбережения целых пять лет должны были идти на оплодотворение не национальной, а чужой, германской, промышленности. Когда, в половине семидесятых годов, это кровопускание закончилось, об обратном отвоевании потерянного европейского рынка так же мало могла идти речь, как и о возвращении отнятых в 1871 году восточных департаментов. Приходилось искать сбыта где-нибудь в другом месте.

Comments are closed