Вторжение в Россию

„В то время, когда Наполеон готовился вторгнуться в Россию", говорит уже цитированный нами официальный историк войны 4812 года, „никто у нас не мог в точности определить—ни образа действий наших армий, ни направления, по которому следовало двигаться в случае отступления, ни конечного пункта, к коему довелось нам отступать"8). Официальный историк объясняет это естественной и непреодолимой ограниченностью человеческого предвидения: не трудно однако же заметить, что полного отсутствия плана кампании одним этим объяснить нельзя. Казалось бы, при всех естественных недостатках человеческого ума, можно и должно было ответить себе на вопрос: хотим ли мы давать сражение Наполеону или нет? Очень распространено мнение, что „скифская тактика" заманивания французской армии вглубь России была решена с самого начала—по крайней мере, с того момента, когда мы отказались от вторжения в Польшу. В подтверждение этого мнения цитируют отдельные фразы Александра и Барклая-де-Толли, сказанные, отчасти, еще задолго до войны. Между тем не было сколько-нибудь удобной—или казавшейся удобной позиции—на пространстве от Вильны до Москвы, где наша армия не готовилась бы принять бой. Ее главнокомандующий, Барклай-де-Толли, неоднократно Заявлял о своей готовности и решимости дать сражение Наполеону,—заявлял это не только публично, что могло бы еще быть объяснено, как средство поднять упавшее настроение войска, но и в частных письмах делового характера. Император же Александр даже после того, как оборонительная тактика блестяще оправдалась полным разложением французской армии, все еще находил возможность пенять Барклаю, что он не принял сражения под Смоленском,—т.-е. не отступил от оборонительной тактики. Очевидно, что и у того, и у другого или не было полной искренности, корда они грозили Наполеону заманить его чуть не в Камчатку, или не хватало духа привести подобный план в исполнение. Как бы то ни было, это были одни слова, не имевшие никакого влияния на действия русских войск. Отступление от Вильны до Москвы было результатом не сознательного расчета, а просто механического толчка, данного нам „Большой армией" Наполеона. По справедливому замечанию Ермолова, „средство отступления, единственное в положении вашем. слишком хорошо истолковано было превосходством сил неприятельских". Но как и куда отступать, это оставалось опять-таки совершенной загадкой для руководителей русской армии. Повидимому, ими был принят план Фуля,— прусского генерала, перешедшего на русскую службу. Он состоял в комбинации системы укрепленных лагерей, представлявших тогда последнее слово стратегии, практически подтвержденное опытом португальской кампании Веллингтона,—с полузабытым опытом Семилетней войны.

Comments are closed