Характер упорядоченной борьбы

Суд по этим кутюмам имел характер упорядоченной борьбы, но неограниченного права кровной мести черкесы уже не знали: от кровомщения юридически всегда можно было откупиться; на практике и черкесское общество, как всякое феодальное, жило больше самосудом: обиженный, пока не получал удовлетворения, всячески досаждал обидчику, чем мог, сжигал его постройки, захватывал у него скот и другое имущество: эту «баранту» и военный историк Кавказа не сумел передать иначе, как через «represailles». Если спорящими сторонами были князья или их крупные вассалы, ссора обыкновенно принимала характер настоящей войны, при чем больше всего доставалось, конечно, ни в чем неповинным крестьянам обеих сторон. Но, вообще говоря, черкесский крестьянин— подобно крестьянину средневековой Европы—далеко не был таким «движимым имуществом» своего помещика, как русский крепостной, его современник: продавались и менялись поштучно только холопы, которых было немного, преимущественно из военнопленных и их потомства. По средневековому обыкновению, имущественные права крестьянина были лучше ограждены, чем личные: на имущество своего крепостного черкесский барин имел лишь строго определенные обычаем права и не мог требовать от него ни работы, ни оброка сверх обычая. С другой стороны, и крестьянин, по обычаю, имел право требовать от своего помещика материальной поддержки в известных случаях. „Вспахать поле—мое дело, говорил крестьянин,—но семена и волы его (господина); выкосить сено—горе рук моих, а коса, просо и два барана—камень на его шее“. Зато от вспышек барского – до убийства включительно—черкесский крестьянин юридически ничем не был гарантирован точно так же, как и его далекий прообраз, средневековый виллан: тут сдержки были только моральные. Тем не менее, „крестьянин говорил со своим господином как с равным себе; в обращении же с ним господина не было ничего унизительного или оскорбительного. Крестьянин, дворовый человек и даже раб не терпели никаких кличек и откликались только на свое настоящее имя“. „Мщение обиженных крестьян против владельцев встречалось очень редко; бегство же крестьян из непокорных обществ в наши пределы бывало еще реже".

Как и всякое феодальное общество, черкесское было весьма

далеко от европейского идеала „общественной безопасности": остается вопрос, однако, так ли близко к этому идеалу было русское общество начала XIX века и даже, вообще, всей первой его половины? Стоит вспомнить «Стучит» Тургенева, чтобы живо представить себе обстановку, в какой жили в этом отношении наши совсем недавние предки.

Comments are closed