Защитник нового „доброго дела”

Это было так соблазнительно, что Пруссия немедленно стала самым горячим защитником нового „доброго дела", каким являлась теперь передача Польши в полном виде в руки Александра I.

Саксонский король был третьим из законопреступников, судьба которых должна была затруднить членов коалиции, собравшихся на конгресс ). После Лейпцигской битвы этого несчастного союзника Наполеона перевезли в Австрию и держали там под строгим надзором. Он представлял собою странную фигуру административно арестованного короля, которого не решаются судить, несмотря на то, что Александр громко называл его изменником, заслуживающим умереть в ссылке. Разговоры, которые происходили у русского императора с Талейраном по поводу судьбы Саксонии и ее государя, должны, казалось бы, раз навсегда устранить всякие упреки в донкихотстве и фантазерстве, которые все еще иногда повторяются по адресу Александра. Талей- ран приехал на конгресс принципиально последовательным сторонником „законности", как ее понимал старый порядок: бывший революционер правильно находил такую роль наиболее выигрышной для только что восстановленных в своих правах Бурбонов, которых он представлял в Вене. С точки зрения этой „законности" не могло быть королей-изменников,—потому что измена заключалась, именно, в неповиновении воле короля и ни в чем другом. Такие мысли Талейран неустанно развивал перед императором Александром,—сердя его этим до чрезвычайности. Если можно уловить в этих речах какой-нибудь „идеальный" мотив, то разве тот мотив личного самолюбия, который нам так хорошо знаком. „Для меня одно выше всего,—это данное мною слово. Я его дал и сдержу: я обещал Саксонию прусскому королю." „Убедите пруссаков, чтобы они вернули мне мое слово, говорил Александр Талейрану позднее, когда вопрос о Польше был уже близок к ликвидации в благоприятном для русского императора смысле—и саксонский вопрос начинал его тяготить. Последнее звучало почти изменой по отношению к бедному, Фридриху-Вильгельму, послушно исполнявшему все приказания Александра по дипломатической части и принуждавшему своих оппортунистически настроенных министров к большой „принципиальности в этом случае. Характерно, впрочем, что оппортунист Гарденберг, тайно беседовавший с Талейраном на тему о возможном союзе против России, употреблял почти тот же язык, что и русский император: „государственное право" и для него было нелепым сочетанием звуков, и он очень сердился, когда этот термин пытались употреблять в документах конгресса.

Comments are closed